(no subject)
disnomiya
Окунаясь телом в ночную синь, иду по набережной, ловлю, как радиовышка волны, холод, угрюмый, со сдвинутыми бровями, вжимая лысую голову в плечи аршином вширь. Страшусь, страшный. Люди плывут - лучше бы на дне, но рядом, мешки с синтепоном и мертвечиной на шеях, все в трупном меху, как не воняет гнилью, не представлю, представлю лучше ворох звезд над головой, оглянусь наверх - сияющее, белое, вечное хорошо.
Жру глазами жуткими жирную продавщицу:
- Пэл мэл, пожалуйста, - плюю ей в рожу вежливо, как хороший.
Высовываю морду из ларечного окошка обратно в улицу.
Топорщатся черные скелеты фонарей с рыжими клочьеватыми головками, грызут лучами ночь, а я, с сигаретами у желудка, качаясь в пустом животе ночи, прусь в душное пекло своей норы, писать никому не нужное, безвечное, однодневное, ненавистное плохо.
"Моя хорошая!" – с тоскою говорят вывески и мозги, плавая в алкогольной мрети. Утро рождает туман на моих глазах. Мутно в витринах дохнут розовые розы, и бабки, их продающие.
Ввалюсь в переулок, нещадно вмерзший в суть нового дня, а там – люди пошло таращатся: че тебе надо, че?! Просят телефон позвонить, я не местный, кажется им.
Люди!
«Я местнее вашего» – не воплю я, думаю, проглотив крик, чуя в кармане теплоту убегшего в первородном испуге сердца.
Подходят – и почему не прыгают по-мартышечьи? В голове гнездится свора собак и прусаков: что делать, спрашивают они, рычащие, качающие мордами, шевелеусые, обнимая объятый паникой ум. И тут ломается вечность в моих глазах, когда дают в челюсть щедро, с добавкой.
Отпустили с миром, без средства связи и ночью лиловеющим синяком - не жалко! Сволочи все ж, я б тоже хотел быть сволочью, да не годен.
Вернулся в свой маленький неуютный гроб с горбом обиды на спине. Достаю из кармана сигареты и грустное маленькое сердце. Пошло.
Пью. Моя милая – выпевает голова нота за нотой, треща как бессигнальный телевизор.
Моя хорошая – выпиваю я на одной ноте со своей головой.
В моем равнодушии больше мира, нежели войны – но мало его, чтобы быть хорошим. Люблю!
Любимая! Не снится мне давно.
Вскоре встаю, боля головой, как безумный, мечусь по гробику, ищу отчего-то краснокожий свой паспорт, а нахожу в зеркале похмельную краснокожую морду.
Отчего-то тошнит от себя и от родины. Вдали пошлеют поля безграничные, бесстранично описанные в книгах моих на полках, а я имею мечту уехать – сейчас, ни минуты не медля.
Нахожу паспорт между Гегелем и Гинзбургом, упакованный в обложку.
Дышу на ладонь перегаром - вонюче. Качаюсь, как мачта в шторм, прусаки в голове аплодируют каждому моему акробатическому экзерсису.
В ванной лампа светит отвратно. Чищу рот, себя – душу не вычистишь. Паспорт держу, как уличную девку за жопу, не отпускаю, мало ли – убежит.
Вымывшись, надеваю новое – как будто не было полночи одиночества. Не выделюсь из толпы ни за что!
Качусь в аэропорт на такси, смурно пялясь на глянец мелькающих окон: Родина моя обширна и хороша, хочу уехать так, что плачу. Что за жизнь – без тебя. Сиди здесь, дорогая, я ехал бы к тебе, а не туда.
Горю желанием, не имея ни единой вещи за душой и с собой, только деньги в ту сторону и свой замечательный паспорт.
В душе дыры, стариковские плеши, муть: ничего не надо. Хочу все бросить, полупьяный, простывший, рассопливленный.
Таксист просит двести пятьдесят: даю на лапу, отплевываясь спасибами, выскребаю тело в светлеющее утро. Чувство, будто умираю.
Тяжело трезветь.
Захожу в аэропорт: двери вежливы, открывают мне, будто ждали. Две тупые лицемерки. Пинаю.
В этом высоколобом дворце лампы как в моей ванной, и кафель, как в моей ванной, и думаю я, где душа в этом прогнившем царстве моего тела, желающего сейчас немедленно проблеваться.
Жую язык. Зачем пришел, не помню.
Мну запястья. В кармане паспорт и деньги. Хотел уехать, видимо, но куда?
Вижу: кровавым светятся на табло цифры и буквы. Щурясь, хочу в Амстердам, а предлагают Лондон через полчаса.
Сел на стулья белые, казенные. Тру лицо ладонями. Щемит разбитую челюсть.
Рядом сидит беловолосая дамочка и между нами в клетке на меня шипит ее кот, выгрызая зубьями прутья и влипая мордой в решетку.

(no subject)
disnomiya
Всю жизнь Степа мучился со своим лицом. Люди говорили ему, что он чересчур грустен, что он страдает; женщины успокаивали и жалели его, даже когда Степа был в самом благодушном расположении, и любили нежно и трепетно.
Но любили, скорее, материнской любовью, чему Степа не уставал огорчаться. Только ему казалось, что вот Она - та, которую он будет любить со всей силой истосковавшейся души, как Она говорила ему:
- Степан, поймите, я люблю вас как друга, - прижав тонкие беленькие ручки к груди, и нещадно, немилостиво краснея.
И тогда он шел в кабак, пить водку с рыбаками.
Последняя его любовь, библиотекарь Анна Михайловна, светленькая, кудрявая, двадцатидвухлетняя, сказала ровно то же, может быть, с небольшими словесными вариациями.
"В пятый раз", - успел обреченно подумать Степан.
- Едрить вашу мать! - впервые в жизни закричал он, расстроившись чрезмерно, и ударил по библиотечной конторке так, что с ее краю громко ссыпался третий том "Войны и мира", шелестя выпавшими листами. - Сколько ж можно, вашу ж налево через ногу!
Его лицо в этот момент выражало самую сильную досаду в мире, самую долго вынашиваемую досаду, самую огромную досаду в масштабах всей Вселенной. Но Анна Михайловна не заметила: ей казалось, что Степан вот-вот расплачется, таким жалким было его лицо в этот момент. Не утерпев смотреть на него, она расплакалась первой.
Впервые в жизни Степе захотелось ударить женщину, а потом - убить себя, ведь ударить женщину было в его понимании грехом пострашнее всякого прочего. Он даже успел подумать, как именно он убил бы себя: наверное, сжевал бы чертовы выпавшие страницы и умер от переизбытка нравственности.
Ударив конторку ногой, и скрипя белыми ровными зубами, он удалился из библиотеки под нервные завывания двадцатидвухлетней, светленькой и кудрявой.
Сил не было.
"Какого хрена?" - думал он, оставляя позади себя лестницы и коридоры большой пушкинской библиотеки. "Отрастить бакенбарды, что ли? - тоскливо подумал он, краем глаза заметив портрет, черным провалом темнеющий над выходом. "Твою ж мать: ходи в костюмах, отращивай усы, душись одеколонами ценой в пол-зарплаты, дари цветы и шоколад в другую пол-зарплаты, "Степочка, Степочка", сю-сю-сю, чертовы дуры! Пошли вы все к той самой матери... - и додумал с печалью, - все красивые, двадцатидвухлетние..."
Нет, без женщин Степа не мог, но с ними не получалось.
Снова распивая водку в кабаке, он думал повеситься или уйти в монастырь. Но там совсем-совсем не было женщин, даже просто на посмотреть. Одни мужики бородатые.
А гомосексуализма он боялся, как чумы. Будто чувствовал в себе потенциал.
Так что монастырь отпал почти сразу. Осталась версия с повешеньем. Но ему было всего двадцать четыре, он был так чертовски молод, и его труп, со страдальческим лицом, еще более страдальческим, чем при жизни, выглядел чересчур страшно и жалко в его разыгравшемся от алкоголя воображении.
Тогда он подумал: "Проститутки!", с тем выражением, с каким Архимед кричал когда-то "Эврика!".
Но пользоваться продажными женщинами было ниже его достоинства.
Прежде он ни разу к ним не ходил, но заранее стыдился: себя, их.
Себя потому, что не смог найти хорошенькую и честную, в длинной шерстяной юбке, и белой блузочке, и вроде как потерял надежду, раз пришел (теоретически).
Их, потому что не мог представить, как так можно, и не мог поверить, что в них все так гнило, как казалось на первый взгляд. Степа верил в лучшее, и ему казалось, что в каждой такой женщине живет маленькая, в белом ситцевом платьице, неиспорченная и страдающая девочка, и при мыслях об этом ему становилось так их жалко, что все снова закончилось бы слезами (его, ее).
Так что к проституткам он не ходил.
Зато прямо из кабака, горячо и слезно попрощавшись со всеми знакомыми рыбаками, Степа пошел к своему давнему другу, любимцу женщин и просто хорошему человеку - Коле Н.

(no subject)
disnomiya
трижды ха-ха. я пишу, но чувство, будто я мудак, никуда не делось. я все еще недисцплинированная дура. скажите на милость, почему я могу писать только после одиннадцати?
худо-бедно доделала сценарий. прочитайте пожалуйста, это важно.
зы. штука такая: летом маман, Кеша и Настя Чиркова ездили на сплав. Наснимали много, но прежде чем монтировать, надо же и замес какой-то иметь, так ведь? ну вот он.
проблема моя еще и в том, что КАДРЫ УЖЕ ЕСТЬ. а мне надо, по сути дела, составить здоровый позвоночник из кучи позвонков (половина из которых - одинаковые, а другой половины тупо нет!).
богатый мир ассоциаций.
по идее сквозь весь текст должно красной ниткой идти, что Настя - фотограф, а не просто так сплавляется. но не получилось.

Я живу в Чусовом - так уж исторически сложилось. Это город, который я называю: "Два часа от Перми на автобусе", потому что Чусовой никто не знает, и так проще - два часа от Перми. И все сразу все понимают. Или думают, что понимают.
тут нелегко вляпаться в историю, закрутить авантюру, аферу, что-нибудь там еще. Количество интересных событий в городе ограничивается заранее известным списком мероприятий на год.
я сжилась со своим городом прочно и навсегда; я знаю своих соседей, улицы и дома - те дома, что не выше девяти этажей. Выше девяти – только птицы и колесо обозрения. И нам – хорошо.
приезжие очень любят нашу природу. Мы тоже любим, но как-то не очень, потому что привыкли.
и однажды я решила - ну хватит, а. сколько можно? Хватит.
Необходимость быть подальше отсюда стала непреодолимой. В моем городе все хорошо, но когда живешь здесь семнадцатый год, все начинает повторяться, и от обыденности уже что-то в голове грустно щемит. Поэтому и уезжают все.
Где-то дымит завод, ходят автобусы и пешеходы, чернеет и плавится от жары асфальт, все происходит – и все без меня. Тогда мне позвонили и спросили - поедешь, Настя, на сплав?
и я еще думала - а что сплав? что мне эти просторы? что я, в городе своем их не увижу, что ли? полчаса на автобусе, двадцать минут пешком - и перед тобой и поля, и река, и лес, и все, что захочешь. Сто сорок километров на байдарке, пять дней без благ цивилизации - шутка ли? но я сказала: "Да-да, конечно", чтобы на следующий день проснуться в шесть утра и уехать туда, где меня еще не было.
Поначалу было тоскливо. Тоскливо было выходить в шесть утра из дома, ехать куда-то, надувать байдарку, плыть. Вода была холодная, над ней тонко стелился сизый туман.
И потом, цапля. Когда выглянуло солнце, мы остановились у берега. Она подошла сразу, как будто видеть людей для нее – привычнее даже, чем есть лягушек.
Она преследовала нас два дня, потом пропала. Никто так и не понял, чего она хотела.
Потом был лес. Там все заявляло о том, как ты ничтожен в сравнении с любой из этих двухсотлетних елок; все в нем заставляет думать, будто когда-то здесь происходило что-то настолько важное, что не уместится в масштабах твоей маленькой жизни.
Когда я делала фотографии, мне чудилось, что все смотрит на меня с упреком, как будто я здесь что-то краду. Отчего-то было неловко и страшно.
Оказалось, здесь искали золото Ермака. Теперь это не вызывает у меня ничего, кроме улыбки: странная здесь была история.
Может быть лайф из пещеры?
А золото так и не нашли.


Несмотря на все это, примерно два или три раза в день ловишь себя на желании позвонить домой. Невозможность этого постепенно доводит до тупой тревоги, от которой невозможно избавиться: что там, как оно? Дымит ли завод, плавится ли асфальт?
Вдалеке от цивилизации чувствуешь себя немного иначе. Нельзя сказать, что ты одинок – на пути нам встречалось много таких, как мы.
Кого-то мы даже знали в лицо, многие были из нашего города. Были другие, те, кого мы видели в первый раз. И, знаете, это совсем ничего не меняет.
Здесь человек – редкость. Можно плыть целый день и совсем никого не встретить, и тогда каждому, даже незнакомому, начинаешь радоваться, звать к себе и предлагать помощь.
Каждый встречный здесь – априори «свой», как вступивший в какую-то тайную секту. Этакий орден масонов, сплавляющийся по Чусовой ??.
здесь все Объединяет. Безостановочная борьба с собой, когда от солнца и работы горят руки, когда постоянно хочется есть и звонить домой, а до стоянки полтора часа, когда ночью в палатке тесно и душно, и кусают комары. Все, плывущие туда и обратно, все друг друга понимают, потому что все через это прошли.
Люди в маленьких городах дружелюбнее и мягче, чем в больших. Не обремененные постоянной спешкой, они не остаются равнодушными к чужим бедам. В этом есть большое преимущество провинций над столицами.
Здесь же все это возводится в квадрат. Здесь накормят, напоят и вымоют, просто так, потому что как не помочь?
Даже вопроса не звучит – ни вслух, ни в глазах; здесь просто такое негласное постоянное правило – помогать друг другу.
Когда, возвращаясь, попадаешь в зону, где мобильник видит сеть, и дозваниваешься, наконец, домой, и узнаешь, что стоит он, Чусовой, на месте, никуда не делся, и дома все хорошо и в порядке, только тогда внутри расправляется какая-то пружина, и все понимаешь и осознаешь сполна.
И потом, уже в городе, когда за окнами шумно живет вдруг ставший большим и многолюдным город, просматривая фотографии, думаешь, до чего же там все иначе, до чего же там все не так.
Сплав – это не трудно и не легко. Это определяется другими категориями. Ежедневное преодоление назначенных километров каждую минуту ставит перед тобой вопрос: «сможешь ли ты преодолеть себя?». Вот что это на самом деле.
И если ты можешь, то все остальные жизненные препятствия значительно мельчают в твоих глазах…

плач Ярославны.
disnomiya
О боже, бедные дети, вы как будто не слушали мьюз, как будто не знаете про Би-2 и Сплин, вы такие странные, дети, дети.
Эти несчастные тощие колченогие девочки, эти еще более несчастные жирные телки в мини-юбках, эти мальчики с прыщами, количество которых стремится к бесконечности, мальчики с пивом и сигаретами, дети с девяносто шестым в паспорте, мы как будто в детстве смотрели разные мультики.
Трэш, угар и содомия.
В клубе накурено, душно, жарко; у сцены пляшет сторукая, вяло визжащая масса девок; Вася Пупкин неловко хлопает им по выставленным кверху влажным ладошкам.
Глаза у него странные. Тут у всех глаза странные, и сами они странные, а у Васи прямо на сто метров из воспаленных от усталости очей жажда наживы брызжет. А иначе я не знаю, зачем все это, если не ради денег.
В стороне стоит какой-то мамонт, непонятно как сюда попавший: по ходу дела, эту женщину лет сорока привела сюда дочь, и обе теперь не знают, куда деваться, несчастные.
Мимо меня туда-сюда снуют всякие с бутылками из зеленого стекла; одна из них ниже меня ростом и, кажется, даже младше меня.
Ойойошеньки.
В клуб ведет лестница самоубийц. Спуститься по ней страшно и трезвому, пьяному и вовсе нереально.
Я не понимаю, честное слово, до глубины своей души не понимаю, как можно выбирать всяких Васей Пупкиных из всяких там Москов, с дешевыми матными песенками, написанными то ли в слезах, то ли в глубоком похмелье, когда есть столько прекрасного вроде Мумий Тролля, Земфиры, да даже Танцев-Минус, которые застряли где-то глубоко в девяностых, а все равно - лучше.
А уж если хочется демократичных и прекрасных интернет-героев, есть Валя Стрыкало, который, в отличие от Васи, не стремится купить остров, а просто себе поет, и хорошо поет - заметьте, "поет" - это важное слово!
Потому что рэп петь нельзя! И уже только поэтому уважения у меня к нему мало.
Шел бы Вася играть в свой футбол, толку больше бы было. Футбол у нас в жопе, эстрада тоже туда же скатывается, но ее мне больше жалко, чем футбол; я, увы, не фанат.
Вы сейчас скажете, что, мол, Мьюз, Би-2, Сплин, Мумий Тролль и Земфира к нам ни в жисть не приедут, вот мы и жрем, что дают.
Все-то вы правильно говорите, да только до тех пор, пока мы это будем жрать, нам это давать и будут, вот хоть сдохни, но есть в экономике понятие спрос-предложение.
Милые, маленькие девочки. У меня к ним боль и жалость. Ну ведь можно же было избежать такого падения музыкального вкуса, когда начинают нравиться песенки всяких там Вась Пупкиных, а теперь уж поздно, и большую в этом я вижу печаль и безысходность.
Что будет дальше? Купит ли Вася остров? Спасет ли кто-нибудь поколение от Васи?
Тоска.

(no subject)
disnomiya
Это все равно, что песни Димы Карташова не блещут оригинальностью, главное, что не вредят нежным девичьим душам, казалось мне на пресс-конференции, где и выяснилось, кстати, что основная его аудитория - девушки от четырнадцати до двадцати.
Там он рассказывал о том, что хотел стать футболистом, но не сложилось; о том, что в любую свою, цитирую, «песенку», он старается вложить как можно больше смысла, и именно поэтому пишет свои тексты именно в стиле реп; о своей личной жизни, разъездах и ценах на концертах, и еще об очень многом: недостатка в вопросах не было, благо, поклонницы диминого творчества оказались изобретательны («Что бы ты стал делать, если бы какая-нибудь гениальная мысль посетила тебя, например, в туалете?»).
Но на концерте все мои светлые надежды на безопасность его песен для девичьих душ, развеялись, как дым (которого в клубе было так много, что можно было топор вешать).
Я, незнакомая с его творчеством, но благополучно влившаяся в поток его несовершеннолетних поклонниц, ожидала нечто иное, чем высокопарный мат через слово, и тексты, будто вышедшие из-под пера пятиклассника.
Быть может, в этом заключается свой, особый смысл, который мне не дано понять, и в своих текстах Дима пытается отразить правду жизни– не знаю, да и о вкусах не спорят.
От мыслей о нежных девичьих душах, впрочем, тоже не осталось и следа, когда я начала замечать, что некоторые посетительницы уже подшофе или находятся в процессе (и это в восемь-то вечера). В этот момент я почувствовала себя словно мужчина в отделе нижнего белья – стыдно и уйти хочется.
Так и развеялось все те робкие надежды на хороший вечер. Хотя и нельзя сказать, что ничего хорошего я для себя не вынесла; я нечаянно вынесла оттуда чей-то чужой карандаш (забрать его можно у меня: отдам с радостью и без раздумий).

иногда можно.
disnomiya
я постоянно хочу домой.
я хочу домой так часто, что не могу сдерживаться. я ною об этом Эн после каждой второй пары.
так и говорю: "я хочу домой, читать книжку и пить какао, я не хочу алгебру". ною шутливо, понимая, что не сбегу.
и сидя на третьей паре, я понимаю, что не в тот дом мне хочется, который сейчас мой дом, на улице космонавтов два двадцать два, а где-то уже в прошлом, и не достать его оттуда, и не вытащить никакими силами.
там он и остался, мой прекрасный. подходишь к обитой коричневым дерматином двери, и держась за ту ручку из розового пластика, опаленного по краям, ту ручку, которой и нет теперь, открываешь ее серым холодным ключом.
я не могла тогда осознать, что закрыв дверь, все мои проблемы оставались за ней. я закрывала дверь - и никакой чертовой символичности в этом еще не было.
я могла не думать о том, что меня ждет завтра.
ничего страшного и решающего не грозило мне в ближайшее время.
я не боялась встретиться в коридоре с Тем-то или Тем-то, потому что никого из них не было.
я не могла изменить тот факт, что объект моей любви никогда не станет моим, и это меня совершенно не заботило.
я включала компьютер и читала книги-не-по-программе.
я открывала для себя усачева, стрыкало, скорпионс, программы, Набокова, Ерофеева и себя.
я не беспокоилась о том, какое впечатление я произвожу на людей.
я не думала о карьере, деньгах и успехе; то есть, я не думала, что над этим надо работать и идти к этому долго и упорно, и по самому мучительному пути. мне казалось, все само придет, и это тоже было замечательно.
я не видела проблемы в том, что я не люблю общаться с людьми.
и все это было нормально.
я читала книги, которые мне нравились, учила уроки, беспокоясь об оценках, а не как сейчас - о знаниях.
мне так было хорошо в том доме.
теперь я прихожу - и та же самая дерматиновая дверь уже не защищает меня; я со своими проблемами, обманутыми ожиданиями и треволнениями круглые сутки, все это вертится в моей голове как дурацкая юла.
я знаю, что жизнь моя никогда больше не вернет меня в тот дом, и будут только новые двери, и все они будут хуже, чем та.
и куда деваться, спрашивается, когда пути назад нет.

Про практику или Исповедь Монтера.
disnomiya
У меня не получилось долго и вдумчиво поразмышлять на тему своей летней практики. Так вышло.
Жизнь штука довольно непредсказуемая.
Когда нам выдали листочки со списком, ну, так скажем, "работодателей", я, недолго думая, выбрала союз. Потому что маман. Потому что я умею обращаться с монтажками (в ту пору - с сони вегасом, но они с премьером примерно одна сатана).
Потом поступило предложение по практике от учительницы по немецкому, а я же человек безотказный, да и звучало оно привлекательнее, чем оказалось на самом деле.
Так у меня на руках очутились сразу две практики. Угадайте, какая из них стала адом?
Где-то в середине года нас всех, кто шел на союз, собрали в кабинетике и провели ликбез, что да как. Ладно, подумала я тогда. Я же монтажер. Я буду тихо пялиться в монитор и собирать сюжетики. От меня не требуется большой харизмы и умения говорить.
Но жизнь штука непредсказуемая.
Пришлось пройти еще через два круга - один большой, тяжелый (и рыжий - о горделивый свет очей моих, я тебя никогда не забуду) и другой вполне милый.
Нервы к тому времени стали меня порядочно подводить.
Я уже думала - oh, god, why? Когда я успела понаделать столько грехов, что мне с такой силой воздается? Я говорю, нервы.
А потом все резко закончилось, я пришла первого июня на практику, и обнаружила много замечательных штук во всем этом.
В первый день нас с Настей Чирковой посадили монтировать сюжет. Без "рыбы"*. Без начитанного текста. Вообще без текста.
Мы кое-как собрали его (там еще долго по площади чмз бродил длинный человек, завернутый в обои - он называл себя сигаретой). А потом премьера схлопнулась*.
Тогда я вывела для себя первое правило:
1) Если техника может тебя подвести, она тебя подведет. Это вообще как нефиг делать.
Мы собрали тот сюжет заново.
Потом нам сказали, что его выпустили в эфир еще вчера.
Пока наши корреспонденты мучительно сочиняли свой текст, а я смотрела на это, у меня получилось вывести второе правило:
2) На первых порах ты будешь делать какашки (все их делают, так уж мы устроены - во всех смыслах), а за тебя их будут исправлять. Или на тебя будут долго наезжать, и ты исправишь все сам. В моем конкретном случае, монтажерском (это из-за менталитета работающих там монтажеров - об этом отдельно), ты будешь бегать и просить - а) "А вы там мой сюжет не проверите, пожалуйста?", б) "А сделайте мне звук, пожалуйста", в) "А покажите, пожалуйста, как работает вооон та программа по звуку", г) "А вам вооон тооот комп не нужен?" (однажды я на такой вопрос получила: "А что, домой забрать хочешь?").
Без этого никак. То бишь, звук и все остальное и так поправили бы, без моих просьб, при сборке эфира - но уже без моего присутствия. Это, сами понимаете, грозит.
Про монтажеров (пока не забыла).
Я сейчас, может быть, буду говорить вещи глупые, субъективные и абсолютно девчачьи, но монтажеры там такиииие няшечки.
Живут они там по принципам господина Воланда: "Никогда ничего не проси - сами все предложат и сами все дадут" (ну типа, "пускай сами за мной побегают, ежели надо им"). То есть, никто за тобой, стажером, не бегает, лекций не устраивает и над душой не стоит. Я вообще не знаю, что бы я там делала, не будь у меня этого опыта работы в сони вегасе. Чай бы пила и плакала из-за свой никчемности.
Если ты туда идешь монтажером, а до этого ни разу ни в чем сложнее пэйнта не работал - ой тяжко тебе придется.
Мне приходилось на первых порах постоянно гуглить и иногда трясти рядом сидящего дядечку. Он был эффективнее гугла.
И при этом монтажеры те абсолютно в моем характере - молчаливые и не бегают почем зря. Притом не злые и не раздражительные, попросишь - помогут, накосячишь - ну, не закопают и ладно. Даже лопаты не достанут. Очень милые.
А я косячила.
А однажды, уже после второй смены, я вывела правило для операторов:
1) Не оставляй штатив, камеру, зарядку, etc. где попало.
У нас у шкафа стоял штатив, оставшийся после стажеров - и об него запнулись. От него отлетела какая-то штука, которая позволяла держать камеру прямо (без нее теперь она постоянно наклоняется вперед).
Это печаль.
Ну и сразу второе, и последнее правило для операторов:
2) СНИМАЙТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, КРУПНЫЕ ПЛАНЫ.
Крупные планы очень спасают монтажеров - ими можно склеивать (да в общем-то, только ими и клеят) общие планы со средними и наоборот.
А теперь по отдельности буду вспоминать каждую смену (с ностальгической слезой, безусловно).
Мы с первой сменой и отдельно с Сашей Третьяковой сделали заставочку для "Кстати, одноклассники". И мне она до сих пор нравится. И это удивительно, ведь обычно после создания чего-либо на второй-третий день я и смотреть на это не могу.
А эта заставочка очень хорошенькая получилась, на мой взгляд.
Я считаю, Саша как дизайнер в эту практику состоялась.
Вторая смена делали, в основном, сюжеты - и за это им большое английское СЕНКЬЮ. Потому что обычная работа монтажера как раз в том и заключается - в монтаже сюжетов.
Благодаря их работе я поднаторела в этом настолько, насколько смогла.
Из третьей смены мне запомнилось, как Миша дотошно расписал мне весь сюжет про Антона Вылегжанина.
И потом еще дооолго сидел со мной и тыкал в каждый кадр, куда и что ставить. Я к тому времени уже привыкла, что мне дают текст, потом я правлю звук и сажусь монтировать одна.
А ТУТ ПРЯМ ПАРАДАЙЗ.
Лафа. Мне понравилось, Миша.
Еще мне запомнилось, как мы с Лизой и маман пытались расписать покадрово один мой рассказ. Первые пять минут я еще пыталась отстаивать свое мнение, а потом замолкла. Потому что у меня обычные нервы, а у маман железобетонные. Она и в споре с ослом свою точку зрения отстоит.
Тот сценарий мы так и не довели до ума. Я не жалею. Не знаю, почему, дура, наверное.
Теперь то немногое, что я еще способна вспомнить.
Еще одно о монтаже.
1) Следить, чтобы персонаж не дергался. То есть вот если у тебя в сюжете тетя Маня сначала стоит, аплодирует, а потом бац - и уже сидит, смотрит спектакль - поздравляю, ты лох.
Переставь эти сцены в логическом порядке и вклей между ними кадры со сценой и актерами. Или с Коленькой Басковым - что эта тетя там смотрит, не знаю.
2) Работа со звуком в адоб премьере - это такие дебри, что просто доставай веревку и вешайся. Я пробыла на союзе месяц, каждый раз следила, как этот звук выправляют, но единственное, что поняла - ставь звук с лайфа на вторую дорожку и будет тебе счастье.
3) Если решил взять адоб с союза домой - тебе дадут. Возьми флешку на 8 гигов и тебе отсыплют, да только приготовься к геморрою адских масштабов.
Во-первых, продукты адоб сильно тормозят комп (если он не такой, как на союзе - с тех компов можно управлять станцией Байконур и всеми спутниками, я думаю). Они дико капризные. Так, например, если ваша система х32 - у вас будут работать версии до CS4 включительно. Если х64 - вы везунчик, cs5 и старше пойдут нормально.
У меня вот до сих пор цс4 работает как пьяный моряк. Я продолжаю пользоваться сони вегасом - поздравления для друзяшек клеить самое оно.
В общем, все. Вспомню что-нибудь - добавлю.
Любите друг друга, плодитесь, размножайтесь.
ps. были еще вопросы у людей в стиле: "Хосспаде, да как же ты там полтора месяца прошарахалась?".
А мне нравилось. Нет, правда. Я узнала много нового, мне было интересно, даже весело временами.
Правда, еще больше я узнала, делая свои чертовы переводы. Так, цум байшпиль, я узнала, что не хочу быть переводчиком.
Монтажером, впрочем, я тоже быть не хочу, почему-то. Дура, наверное.
Так что утверждение, что практика помогает определиться, подходит ли вам выбранная профессия, абсолютно себя оправдывает.
Мне не подошла ни первая, ни вторая.
Что делать в таком случае, история умалчивает.
* "рыба" - скелет сюжета - где там лайф (человек говорит), где просто кадры.
* "схлопнулась" - закрылась к чертям собачьим.
pps. ну и все таки. и я рада, если вы все это знаете, но:
не монтер. не монтажник.
монтажёр, пожалуйста. и с "ё" после "ж".
Thank you very much.

Кем я хочу стать.
disnomiya
Кем я хочу стать? Как насчет того, кем я хочу остаться? Мне шестнадцать. Прекрасный возраст, безусловно. Я очень много чувствую. Я очень многое переживаю впервые. Наитие мне заменяет опыт почти полноценно, но я все равно делаю много ошибок (чудесных ошибок, ведь они такие глупые, и я больше не совершу их никогда). Я думаю. Читаю книги, которые мне уже больше никогда не удастся прочесть впервые. Люди вокруг все еще являются для меня непредсказуемыми и неизвестными (как бы долго я их не знала). Каждый день - как маленькая жизнь, со своим рождением и даже смертью, разочарованиями, потерями, новыми чувствами и людьми, и что бы вы думали? Это тяжело, трудно, мучительно? Да. А еще это делает меня человеком. Настоящим, истинным, чувствующим так полно и ярко, как только и можно чувствовать в шестнадцать - и ни в каком другом возрасте больше. Я бы хотела стать шестнадцатилетней. Я бы хотела стать шестнадцатилетней в семнадцать, в двадцать пять, в сорок. Это было бы очень кстати. Кажется, я должна писать о той профессии, которую хочу выбрать. Именно это подразумевается под темой "Кем я хочу стать?", не так ли? Но ведь важно действительно не это. Кем бы ты ни хотел стать, какие бы мечты о своем будущем ни лелеял - важно всегда то, кем ты смог остаться. То в душе, что ты смог сберечь, несмотря на обстоятельства жизни, на людей, которые злили, разочаровывали и меняли тебя. Это ценится не меньше престижной профессии, ведь так? Кроме того, кем ты хочешь стать, необходимо остаться человеком. В поспешной и напряженной борьбе за место под солнцем, нужно помнить о самых важных и неизменных человеческих качествах. Таких, например, как доброта и сострадание. Сложно это сделать, когда ты идешь по головам других в погоне за мечтой. Важно и нужно найти себя, идти к цели и прочее; это и является единственным, ради чего стоит жить. Это главное. Необходимо уметь постоять за себя и получать то, что хочется. Как и к любому другому делу, к этому можно найти несколько подходов, но всегда нужно помнить об уважении, своей гордости и чести. Я считаю, добиваться своего нужно только с помощью честных и чистых методов. Жаль, но это не является аксиомой для других людей. Не стоит, правда, относиться серьезно к высказываниям типа «Я хочу стать…». Безжалостная статистика показывает, что это наше «Я хочу» сбывается крайне редко. Впрочем, если это «Я хочу стать счастливым», то наши шансы практически стопроцентны.

состояние аффекта в действии
disnomiya
Ну-с, товарищи, тошниловка в отлынивании от защиты исследовательской мне не помогла.
Как я думала, сие действо должно было происходить в среду - и организм мой, слабенький и нэжный, готовился всю ночь (усиленно блевал от нервного переутомления, простите).
Но всю эту бадягу перенесли на четверг, то есть, на сегодня.
Нервничать я не могла уже чисто физически, хотя пузо периодически сводило знакомым мерзостным спазмом.
Я вышла третьей.
Я оттарабанила все без листочка, но по презентации. Отчаянно краснея. Мужественно сохраняя более-менее нормальный тембр голоса.
Я ни разу не посмотрела на аудиторию.
Ну и ладно. Чего, думаю, им на мою красную лицу смотреть, чувство прекрасного раздражать.
Оттарабанила, значит. Задали вопрос, мол, какие пословицы имеют полный эквивалент, какие неполный, какие не имеют.
А я думаю: "ок". Достаю флэшечку, открываю табличечку, все попутно объясняю. Вот тут то-то, а тут вон то. Тут овца-заебца, а тут птица-тупица, посему вот, держите самолет.
Меня спрашивают: "А что запомнилось?".
А я говорю: "А вот вы знаете, милостивыегосударичеломбьюспасигосподи, есть в немецком языке пословица "Только самые глупые телята выбирают себе мясника", и к ней мне русского эквивалента найти не удалось. И мне это запомнилось". Такие дела.
И думаю еще попутно: "Вот же я глупый теленок (на самом деле я думала: "тупая корова"), выбрала в начале года немецкий, а тут немка - моральный мясник (на самом деле я думала: "Мясоперерабатывающая фабрика"). Печаль, тоска, мировая скорбь по еще одной загубленной во имя науки нервной системе.
И мне дали первое место в секции языков и литературы.
Океюшки. Мне приятно аж ваще, но я бы обошлась, честно, и плохо пропечатанным черно-белым сертификатом за участие. Потому что мне потом ехать еще на районную конференцию и оттарабанивать, и краснеть, и мужественно сохранять тембр голоса еще и там.
Ну чтооооо за.

(no subject)
disnomiya
Сейчас, если я не запутаюсь в трех своих мыслях, как в соснах, я изложу вам свою жалкую теорию эволюции  любви.
Вот раньше некий неандерталец (назовем его, для удобства, Джо (меня не сочтут расистом за то, что я использую английское имя? Надеюсь, нет)) видел некую самку неандертальца, изысканно обнаженную от шеи и до пят, понимал, что продолжение рода не терпит, хватал ее за волосы и тащил в ближайшую пещеру.
Хорошо, говорю я, а теперь представим Джо в штанишках DISQUARED, с заметно более высокого, с выбритым лицом и менее ярко выраженными надбровными дугами. Допустим, у Джо даже есть айфон и шапочка "228", кеды Nike и футболка с V-образным вырезом. Допустим даже, Джо метро- или бисексуал.
И что будет делать Джо сейчас, когда поймет, что продолжение рода не терпит?
Начнем с того, что в его мыслях словосочетание "продолжение рода" с течением эволюции легко и ненавязчиво превратилось в "я влюбился".
Социальные нормы более не позволяют Джо бесцеремонно схватить самку теперь уже человека за укладку и затащить в теперь уже квартиру.
Про "самку человека". Спасибо Кларе Цеткин и движению феминизма в целом: теперь уже не самка, теперь девушка, мисс, мадемуазель. Теперь уже не "изысканно обнаженную от шеи и до пят", теперь уже она одета в, допустим, в кожанку, леггинсы и серого цвета толстовку.

И зовут ее, ну например, Кристина.
Так что делает Джо теперь? Джо действует в соответствии с социальными нормами.
Кристи тоже действует в соответствии с социальными нормами, то есть, ебет ухажеру мозг (это в будущем).
Если мужчине достаточно поймать себя на желании продолжить с этой женщиной род, то женщине важно _чувствовать_.
Это не значит, что я как-то ставлю женщину выше, но, однако, это естественно. Ведь бедной дочери Евы нужно по какому-то принципу выбирать, от кого получится наиболее удачный представитель рода человеческого. Природой все предусмотрено, людьми - тоже, и теперь сие явление называется влюбленностью. В особенно запущенных случаях - любовью с первого взгляда.
Итак, Кристи решает, что Джо не урод. Это уже хорошо. Джо решает, что Кристи хороша в постели ("Ох, ведь такая грудь!.." - думает он. "Хорошо, что я сегодня надела лифчик пуш-ап" - думает она).
Он довольно топорно и неизящно знакомится с ней по типу: "Девушка, а вашей маме не нужен зять?" или "У вас такие глаза, что я потерял голову" (хотя вот это не так и плохо).
Далее они обмениваются номерами. Джо звонит ей через сутки и приглашает в кафе.
Кристи соглашается на тот же вечер. Опаздывает на пятнадцать минут. Лифчик на ней "пуш-ап 2.0", платье с вырезом в достаточной степени загадочным.
Ничего не напоминает? Мы дошли до эволюционировавшей стадии "обнажена с шеи до пят".
ЭТО НОРМАЛЬНО.
Далее Джо все свидание маслянисто (или смущенно (зависит от характера)) сверкает глазами. Кристи не уверена в своих чувствах. Она смеется (или молчит (зависит от характера)). Расстаются они около ее подъезда. Прежде чем зайти, она целует его в щеку, дабы "не терять шанс".
Что дальше? Иногда - ничего. Знаете, почему? Кристина хочет любить. Кристина хочет не спать ночами, жаловаться подружкам, плакать, жрать шоколадное мороженое тоннами и снова плакать. И много думать о нем, и своей тяжелой судьбинушке, женской долюшке и проч.
Но если Джо чего-то добивается (ныне редкий случай), то Кристи влюбляется где-то через полтора месяца. Примерно тогда же Джо понимает, что ее грудь вовсе не "ох", как казалось сначала.
Вы думаете, здесь будет свадьба и прочий хэппи-энд? Если Кристине не повезет, у нее появится ребенок - результат незащищенного акта "продолжения рода". Если повезет, она сама решит, что Джо не соответствует ее идеалам. Если нет - Джо бросит ее первой, и снова начнется мороженое тоннами, слезы и жалобы подружкам.
А в чем дело? Я и в начале не говорила, что после совершения акта неандерталец Джо тащит возлюбленную в ЗАГС.
Парадоксальное в этом знаете что? При всей циничности всего этого внешнего, внутри у этих обоих, чаще всего, все-таки есть чувства, и немалые, и нисколько не хуже тех, о которых еще Пушкин наш миленький писал: "Я вас любил, любовь еще чего-то там".

?

Log in

No account? Create an account